Пожалуй, именно с толкиеновской трилогии сказка перестала быть детским чтением. Вся вторая половина ХХ века пестовала сказку в качестве подходящего чтения для умных взрослых — возьмите хоть Ричарда Баха и Сент-Экзюпери; кончилось проклятое столетие всемирным триумфом Гарри Поттера и расцветом кинематографических сказок-блокбастеров, в обойму которых обе культовых саги немедленно и точно вписались.

Такой век, как двадцатый, иной культуры и породить не мог. Он, конечно, дал небывалый взлет цивилизации и технологий, но доброй памяти о себе не оставил и окончился полным распадом. А в мировой культуре возобладало чтение и зрелище для младших школьников. Двадцатый век заставил человека захотеть домой, в детство. На мягкую траву, к лошадкам и баталиям на деревянных мечах и чудесам по взмаху волшебной палочки. Ибо на то, что есть, — глаза бы не смотрели.

Толкиен первым, наверное, научился писать для таких потерянных больших детей, проживших скучное детство, грязную и пошлую юность и безрадостные зрелые годы — и теперь впадающих в детство, потому что хоть там было что-то настоящее.

И это, в общем, не худшее, что могло случиться с человеком. Потому что в детском чтении до сих пор еще добро и зло понятны и чётко определены, от главного героя что-то зависит, а ценность персонажей определяется их личными качествами, а не условными единицами. В детском чтении, наконец, есть редкая и прекрасная особенность: там не противно самоотождествляться с главными героями. Потому и цветёт эта субкультура, потому и бегают подростки с мечами по садам и паркам, что человеку всё равно хочется быть благородным и прекрасным, творить чудеса, побеждать врагов, жениться на принцессе и спасти мир. Там верх — вверху, низ — внизу, а человек совершает хорошие поступки.